Адвокат Андрей Морозов занимается вопросами юриспруденции более 30 лет. В 1994 году он, будучи 21-летним выпускником института, поступил на службу в милицию. В 1996 году его включили в следственно-оперативную группу «Кобра», которая занималась борьбой с организованной преступностью и была известна на всю область. В 1997 году Морозов перешел в органы прокуратуры. Работал следователем городской прокуратуры, затем – заместителем прокурора Ленинского района, следователем прокуратуры области. В 2006 году стал первым заместителем прокурора Энгельса.
В 2007 году Морозов стал сотрудником Следственного комитета при прокуратуре, который в 2011-м выделили в отдельное ведомство. До 2017 года руководил следственным отделом Энгельса, а позже возглавил отдел в Волжском районе Саратова.
В начале 2019 года Морозов ушел в отставку. Свой карьерный путь он продолжил в качестве адвоката – как раньше бы сказали, «по ту сторону баррикад». Впрочем, сам юрист так не считает и заверяет – сейчас это нормальная практика для бывших силовиков.
«СарИнформ» пообщался с адвокатом о тонкостях профессионального пути и взглядах на работу следствия.
Помните ли вы тот день, когда решили посвятить жизнь правоохранительной системе?
Наверное, к 1985 году – за пять лет до выпуска из школы – у меня сформировалось желание служить в органах. Мой отец работал в милиции, брат работал в прокуратуре. Естественно, я видел, чем они занимаются. Другого выбора не было. Я поступил в юридический институт, а в 1994 году, когда мне исполнился 21 год, пошел работать в милицию.
Не было ли у вас тогда разочарования в профессии, в системе?
Нет, поскольку 1994 год – это уже становление [современной правоохранительной] системы. Для меня это было самое интересное время, когда я работал в «Кобре», в прокуратуре города. Там произошло мое становление в качестве следователя. Я работал над интереснейшими, серьезными делами. Это была борьба с преступностью, которая захватила город.
Сейчас и, наверняка, тогда считалось, что служба в органах – это дело неблагодарное.
Наверное, да, оно и было неблагодарное. Я пришел в октябре 1994 года, когда могли подолгу не выплачивать зарплату. Но тогда у всех еще оставалось советское воспитание: если тебе зарплату не дали, ты ее подожди. Поэтому все работали. Такой проблемы [с заработной платой] уже давно нет. В любом случае, мне нравилось работать, тогда на первом месте было моральное удовлетворение.
А вы, ваш отец, ваш брат замечали, как менялось мнение людей о правоохранителях со времен Советского Союза к «нулевым»?
При приеме на работу меня спрашивали: «Представляешь, ты будешь форму носить. Ты понимаешь, что ты будешь идти по улице и на тебя будут косо смотреть?». Я говорил: «Ну, понимаю». В 1994 году было так: если ты в форме милиционера, то к тебе не очень хорошо относятся. Потом статус правоохранителя несколько повысился. Сейчас, наверное, дошло до какого-то безразличия [у населения в отношении правоохранителей].
На милиционеров часто совершали покушения. Вам не было страшно работать, носить форму?
Когда ты молодой, тебе ничего не страшно. Ты не думаешь, что может что-то случиться. Хотя были и угрозы. У меня где-то три года оружие было на постоянном ношении: я ходил всегда с пистолетом в 1996-1999 годах.
Пистолет приходилось носить в барсетке, нарушая устав. По правилам, пистолет нужно носить в кобуре, обязательно надевая сверху пиджак. Но всегда в нем ходить не получается – жарко. Пистолет же не будет болтаться у всех на виду. Вот и приходилось класть в барсетку. А ее могут выхватить.
Что касается покушений, расскажу об одном случае. 18 июня 1996 года нас – сотрудников «Кобры» – расстреливали. В служебное помещение милиции зашел Дмитрий Кутний, который за час до этого убил преступного авторитета Сергея Канцеленбогена. Он начал стрелять [из автоматов] и успел ранить одного человека. Руководитель «Кобры» Владимир Колдин нас всех спас, он стрелка голыми руками повалил на пол. Я был в здании в этот момент. Даже тогда страшно не было.
Когда я перешел работать в «Кобру», я попал под непосредственное руководство заместителя прокурора города Евгения Григорьева, в дальнейшем прокурора области. И дальше – до его убийства в 2008 году – я работал с ним. Это интеллектуальнейший человек, очень интересный человек. Он не боялся. В момент, когда произошло убийство, он шел один – без охраны – к подъезду дома. Ему не было страшно, нам тоже не было.
Как вы восприняли его гибель?
Для меня это была трагедия. Когда все случилось, я уже через 20 минут был на месте. Никто даже подумать не мог, что такое произойдет. Мне позвонили и сообщили об убийстве, а я сказал: «Да нет, не может быть, это не он, это кто-то другой».
Что для вас, для ваших коллег было самое тяжелое в 1990-е – начале «нулевых»?
Если не брать материальные проблемы, то в отделах милиции люди массово болели чесоткой. Я не заразился, но сколько у меня коллег болело – это ахнешь. То есть настолько после распада государства все плохо было. Была серьезнейшая антисанитария в отделениях милиции.
Ты заходишь в кабинет, видишь, что кто-то сидит и чешется. А этот человек до этого руку тебе жал. И ты идешь к себе в кабинет, берешь из сейфа бутылку водки и обрабатываешь руки.
А в 1991-1993 годах люди были все голодные. У нас иногородние студенты в институте в обмороки падали.
Как можно оценить уровень бандитизма в Саратовской области в 1990-е? В общественном сознании закрепились, например, Тамбовская ОПГ, Солнцевская ОПГ, а саратовские как-то забыты или неизвестны вовсе.
Действительно, саратовских ОПГ, которые прогремели на всю страну, не было. Но были знаковые преступления, которые потом ложились в сценарии фильмов и сериалов.
Например, расстрел банды Игоря Чикунова в октябре 1995 года в кафе «Гроза». Зашли два человека и из пистолетов расстреляли 11 человек. Было много убийств со взрывами в подъездах, с расстрелами около домов, с подрывом машин.
Были случаи, когда живых людей связывали и просто опускали под лед Волги, а трупы потом находили где-то далеко через несколько месяцев. Такое происходило в районе улицы Дегтярной, городского парка (напомним, в 90-е и нулевые в Саратове орудовала ОПГ «Парковские» – ее участники жили недалеко от городского парка и часто там собирались – ред.).
Было убийство четырех людей в районе кинотеатра «Темп». Они приехали на так называемую «стрелку»: подъехала машина – всех расстреляли.
А какое было влияние банд на общественно-политическую жизнь региона?
Я думаю, что очень большое. Огромное количество предпринимателей платило дань. Но потом это все сошло на «нет».
Приходилось ли вам лично сталкиваться с ворами в законе?
Да. В 1996 году я направил в суд уголовное дело против вора в законе. Это было мое первое дело [в группе «Кобра»].
Вор в законе в то время – это очень авторитетный человек, к мнению которого прислушиваются. Я вживую видел нескольких воров, они все производят впечатление умных людей, а не закоренелых преступников.
В 1999 году я также принимал участие в задержании другого вора в законе, который приезжал в Саратовскую область на разборки. В квартиру влетел ОМОН регионального управления по борьбе с преступностью, всех положили на пол и задержали. Потом его арестовали по делу о вымогательстве.
А встречались ли вам такие люди, которых называют «оборотни в погонах»?
Встречались, я расследовал уголовные дела против них. В 2001 году я направил в суд дело против так называемой «банды сотников», которая «крышевала» проституток. В какой-то момент члены банды начали нападать на людей, которые развозили проституток [подконтрольных другим группировкам]. В этой банде было два или три выпускника Саратовской академии права.
И в целом, если организовывалась серьезная банда, то у них обязательно была связь с правоохранительными органами.
Вам никогда не хотелось работать оперативником, а не следователем?
Нет. Оперативная работа, может, более живая, но работа следователя – более интеллектуальная. Если оперативник работает только в самом начале дела, то следователь от начала и до конца, до вступления приговора в силу. Нас так учили.
А что самое сложное в работе следователя?
Самое сложное – себя самого организовать, не утонуть в огромном количестве дел. В кино мы видим, что следователь с одним поговорил, с другим поговорил, куда-то пошел. А в реальности ты проводишь многочасовые допросы и пишешь много-много листов текста. У меня могло быть в производстве в моменте от трех до 20 дел. И это то, на чем многие молодые следователи горят.
А когда ты руководишь следственным отделом, ты координируешь всю работу: ты должен знать все значимые дела, выезжать на все убийства, тяжкие происшествия, все взрывы и пожары. Но сам уже очень редко кого-то допрашиваешь.
Давайте чуть подробнее поговорим о сложностях в следствии. Какое из преступлений, которых вы помните, кажется вам самым ужасающим, самым жестоким, вопиющим?
Таких преступлений десятки. Часто они ужасают своей бессмысленностью. Вот, например, случай из молодости. В 2001 году в Ленинском районе произошло убийство. Муж утром вышел в магазин и оставил в квартире жену на восьмом месяце беременности. Вернулся, а труп супруги лежит на пороге. Ее зарезали. Ребенок погиб. Самое ужасное было – это видеть лицо мужа. Убийцу задержали через полгода. Мы очень долго выходили на него. Убийство произошло из-за денег: пришли за мужчиной, а его не оказалось дома, дверь открыла жена.
У меня нормальная стрессоустойчивость, но многие молодые следователи тяжело подобное переживают. Я видел, как следователи выезжали на первый труп и плакали.
А как вы боролись с эмоциональным выгоранием, профдеформацией?
Это как в фильме «Красная жара», где Шварценеггер играл русского милиционера. Он приехал в американский полицейский участок, увидел рыбок в аквариуме. Ему говорят: «Это релаксация, мы так расслабляемся. А как вы расслабляетесь в России?». Шварценеггер говорит одно слово: «Водка». Но правда в том, что те, кто начинают расслабляться при помощи алкоголя, плохо заканчивают. Водка всегда побеждала сотрудника, особенно в те годы.
Я же всегда любил театр, любил читать, этим и занимался. Бывало, что у тебя днем убийство, а ты вечером в театр пошел. И на тебя какая-нибудь постановка Александра Дзекуна производит более тягостное впечатление, чем труп.
Сложно представить, что утром ты видишь труп ребенка, а вечером спокойно читаешь «Каштанку» или «Лошадиную фамилию».
Так и было. Антон Чехов, Михаил Булгаков, Даниил Хармс. Чтение в молодые годы сильно отвлекало от работы.
В 2007 году в составе прокуратуры был образован Следственный комитет, а в 2011-м его выделили в отдельное ведомство. Давайте вспомним те времена. Работать стало проще или тяжелее?
Стало тяжелее. Мы с коллегами все оказались в совсем другой системе. Тогда мы думали, что правоохранительную систему реформируют и создадут некое единое следствие, по образцу ФБР в США. Там есть шериф – участковый с большими полномочиями, который может направлять дела в суд, а есть Федеральное бюро расследований. Как в кино.
Тогда [в 2007 году] следствие было у милиции, прокуратуры и в ФСБ. Мы думали, что через год-два к нам присоединят следователей милиции, будет единый следственный орган. А этого не произошло. В итоге работа осталась та же, преступления те же, количество следователей осталось таким же, а начальников стало больше.
Последние несколько лет [до моего ухода в 2019 году] и сейчас Следственный комитет начал сосредотачиваться на общем надзоре, который раньше был только у прокуратуры. Следственный комитет берет на контроль [очень широкий круг вопросов]: упавшую [на человека] ветку, протекшую крышу, детей-сирот, которым не выдают жилье. И по этим проблемам возбуждаются дела. При этом не всегда понятно, какой состав преступления. Как говорится, возбуждение дела – это всегда возбуждение страха у людей. Если бы можно было победить проблемы возбуждением дела, то победили бы еще пять лет назад.
Вообще Следственный комитет – это узкоспециализированный орган по расследованию уголовных дел. Когда я шел в прокуратуру, мне было интересно заниматься и общенадзорной деятельностью, и ходить в суды. Перед выходом на пенсию я начал понимать, что хочется какой-то новизны, что нельзя заниматься одним и тем же бесконечно долго.
Вам легко далось решение уйти в адвокатуру?
Когда я ушел, я не грустил ни одного дня. Ностальгии не было вообще. Я уже понимал, что надо уходить. Я советовался со своим руководителем Николаем Никитиным, который 10 лет возглавлял саратовский Следственный комитет. Я поставил его в известность о желании и еще два года работал, поскольку он мне не давал морального согласия. А если бы он согласился, я бы ушел раньше [назначения в следственный отдел Волжского района].
Как к вашему решению отнеслись коллеги по следствию?
Сейчас это считается нормальным. А вот 20 лет назад было четко: если ты стал адвокатом, то это если не предательство, то точно переход на другую сторону баррикад.
.jpg)
Сложно было перестроиться на новый формат работы?
Было легко. Я хорошо знал следствие, это мне помогло. Правда, я чуть хуже знал, что происходит в судах, но быстро освоился.
Когда ты отработал следователем, ты знаешь язык следователя. Ты понимаешь, что он имел в виду, когда составлял документы, видишь его уловки, какие-то вольные или невольные тактические хитрости. И даже понимаешь, как проводилась очная ставка, на которой ты не был.
А если в целом, ваша жизнь сильно поменялась после перехода?
Я стал лучше зарабатывать, я стал лучше себя чувствовать психологически.
Не все поверят, но деньги на втором месте, моральное удовлетворение на первом – как раньше, так и сейчас. Когда зарплату не платили в милиции, удовлетворение тоже было.
Теперь я могу выбирать дела, которыми буду заниматься. Если тебе не нравится дело, ты не нравишься подзащитным или перед тобой ставят невыполнимые задачи, можно всегда отказаться. Это огромное преимущество. Плюс, у меня есть четкая специализация: работа с коррупционными, должностными, хозяйственными, налоговыми преступлениями. То, чем я в основном и занимался в следствии. Но теперь я вообще не занимаюсь разбоями, грабежами, половыми преступлениями.
У нас в регионе за прошлый год 26 оправдательных приговоров на 10 тысяч решений. Один из них – по моему подзащитному. За все время работы у меня четыре оправдательных приговора.
Когда я работал в следствии, был принцип: мы не направим в суд дело даже с минимальным браком, пусть десять человек избегут ответственности, но ни один невиновный не сядет. Это был общий постулат, который сейчас исчез. На мой взгляд, общее качество следствия падает, а суды, естественно, не могут реагировать на каждый недочет. Раньше любая ошибка в деле всегда считалась фатальной, сейчас же многие из них признаются незначительными.
Какова задача адвоката при такой статистике?
Сверхзадача – добиться освобождения, но она не всегда выполнима. Вторая по важности задача – минимизировать наказание, добиться правильного применения закона, ведь разные ситуации в деле можно оценить по-разному. Когда в отношении тебя начинается уголовное дело, нельзя быть одному, без адвоката. У нас как считается? Если пришел в полицию с адвокатом, заведомо признал себя виновным. А это не так. Когда ты приходишь в полицию, ты просто не понимаешь, что тебе говорят полицейские. Задача адвоката – помочь принять правильное решение. В некоторых случаях нужно признаваться и раскаиваться.
Часто приходится говорить клиентам, что шансов на лучший исход нет?
Да, очень часто. Ты понимаешь, что есть доказательства, понимаешь, что человек совершил преступление. Он спрашивает: «Можно остаться на свободе?». Ты отвечаешь: «Нет, нельзя». Можно сделать так, чтобы было не настолько плохо.
А что с нарушением прав подзащитных? Часто с подобным сталкиваетесь?
Да, во время следствия часто нарушаются нормы Уголовно-процессуального кодекса. Сейчас редкий следователь сможет процитировать основные нормы кодекса, а раньше их знали наизусть. Нарушения разнообразные. Это неправильное применение нормы, неправильная квалификация преступления, вольная трактовка УПК, нарушение рассмотрения ходатайств. Что угодно!
Вы были защитником по нескольким громким делам: дело экс-министра здравоохранения Натальи Мазиной, бывшего прокурора Андрея Пригарова, юриста Вадима Маркелова, экс-депутата Александра Гайдука. Эти фигуры известны, их дела широко освещались в СМИ. Внимание прессы помогает или мешает?
Оно не вредит. Сотрудники прокуратуры и судьи этого, конечно, не любят. Это же тоже форма общественного контроля процесса. Но нам Евгений Федорович Григорьев всегда говорил: «С прессой надо общаться хорошо».
Участие журналистов, может, влияет больше на подзащитных. Это общественная огласка. В каких-то случаях подзащитный может воспринимать это в качестве поддержки.
Какие у вас есть принципы? Есть кто-то, кого вы не станете защищать?
Мой главный принцип – как у врача: не навреди. Я бы не стал говорить, что я кого-то не стану защищать. Зависит от того, что от меня требует клиент. Я, например, понимаю, что человек совершил преступление. А если он от меня требует доказать невиновность, я этого делать не смогу и не буду.
Когда удается оправдать человека, когда ты понимаешь, что он не виновен, ты получаешь моральное удовлетворение. Это самое замечательное, что может быть. Но это бывает очень редко.
